Законы служат стенами моей крепости, они определяют устройство моего
царства. Безрассудный пришел ко мне и стал просить: "Освободи нас от уз
своих запретов, и мы станем великими". Но я знал: вместе со скрепами они
потеряют ощущение целостности царства и перестанут его любить; ничего не
любя больше, они потеряют самих себя, -- и решил обогатить их любовью, пусть
даже вопреки их желанию. А они, затосковав по свежему ветру, пожелали
разрушить замок моего отца, где каждый шаг был исполнен смысла.

Велик был замок моего отца, одно крыло его занимали женщины, во
внутреннем дворике бормотал родник. (Я повелеваю: пусть в каждом доме бьется
подобие сердца, к нему можно приблизиться, отойти, покинуть и возвратиться.
Без сердца нет дома. Небытие не означает, что живешь на свободе.) Возле
замка были хлевы, были амбары. Случалось, закрома пустовали. Случалось, в
хлеве не было скота. Но никогда отец не позволял сделать амбар хлевом, хлев
-- амбаром. "Амбар должен оставаться амбаром, -- говорил отец, -- ты не
дома, если не знаешь, куда попал. Что мне за дело до выгод и невыгод?
Человек не скот на откорме, любовь для него важнее пользы. Но как любить
дом, если в нем хаос, если, идя по нему, не знаешь, куда придешь?"

Был в замке зал, где принимали важные посольства. Солнце заглядывало в
него лишь в те дни, когда пустыня пылила под копытами всадников и ветер
надувал знамена на горизонте, как паруса. Но он пустовал, если к нам
приезжали мелкие князьки. Был другой зал, где вершилось правосудие, и еще
один, куда приносили усопших. И была в замке пустая комната, назначения
которой не знал никто. Возможно, оно и было в том, чтобы сохранять вкус
тайны, напоминая, что все познать невозможно.

Рабы с подносами, с кувшинами пробегали по коридорам, отодвигали плечом
тяжелые завесы, поднимались вверх, открывали двери, спускались вниз,
говорили громко и, приближаясь к роднику, -- тише, и становились пугливыми
тенями, оказавшись возле женской половины, потому что один, пусть нечаянный,
шаг в ту сторону грозил им смертью. А женщины замка? Молчаливые, надменные
или боязливые, смотря по тому, кем они в нем были.

Я слышу голос безрассудного: "Сколько даром потерянного места,
неиспользованных богатств, неудобства, и все из-за нерадения! Разрушим
бесполезные стены, уничтожим лишние лестницы, они так мешают ходить, пусть
люди почувствуют себя свободными". И отвечаю ему:

"Нет, они почувствуют себя овцами на юру и собьются в стадо, им будет
плохо, и с тоски они напридумывают глупых игр. В них будут правила, и
жестокие, но не будет величия. Замок рождает стихи. Но какой поэзии ждать от
пошлого аккомпанемента игральных костей? Поначалу люди будут жить призраком
замка, читая о нем стихи, но со временем исчезнет и призрак, стихи станут
чужими, непонятными... Что тогда будет им в радость?"

Что порадует людей, затерявшихся в мелькании недель, в слепых годах без
праздников? Людей, позабывших благородную иерархию, ненавидящих успех соседа
и желающих одного, чтобы все вокруг были одинаково несчастны? Люди эти
создали смрадное болото, так откуда придет к ним радость?

А я? Я восстанавливаю силовые линии. Строю плотины в горах, удерживаю
воды. Я -- воплощенная несправедливость и стою на пути естественных
склонностей. Я восстанавливаю иерархию там, где люди стали похожи, как капли
воды, и растеклись болотом. Я сгибаю полосу в лук. Но несправедливость
сегодня окажется справедливостью завтра. Я торю дороги там, где о них
постарались забыть и назвали спячку счастьем. Что мне до стоячих вод их
справедливости? Я тружусь ради человека, созданного прекрасной
несправедливостью. Так облагораживаю я свое царство.

Логика доброжелателей мне знакома. Они в восхищении от человека,
который был создан моим отцом. "Можно ли притеснять подобное совершенство?"
-- твердят они. И во имя того, кто был создан столькими притеснениями,
уничтожают притеснения. Пока сердце помнит запреты, человек жив. Но
мало-помалу они забываются. И тот, кого хотели спасти, погибает.


Антуан де Сент-Экзюпери, Цитадель

@темы: литература